ivanshivan

Читаю Картины былого Тихого Дона П.Н.Краснова. Эту книгу вполне было бы уместно использовать в качестве учебника по Русской истории, настолько там доступно и интересно изложена история Отечества.

Mon, 06 Jul 2009 07:09:43 GMT

Новый перл: Ленин был подданным Императора. Но присяги он ему не приносил, а уж после феврального переворота какие к нему претензии. Денег особых унего не было никогда, здесь ничего и придумывать не надо.

Wed, 01 Jul 2009 07:10:39 GMT

19 января 1947 года, через два дня после официально заявления о казни Краснова, в эмигрантской печати появились статьи памяти атамана войска донского. Одна из них заканчивалась стихотворением бывшего белого офицера Владимира Петрушевского:

Не видать нам могилы Краснова
Не служить панихиды на ней.
В вечность кануло белое слово
Наших буднично-беженских дней.
Не видать казакам атамана.
Сокол сделал последний полет.
Не напишет он больше романа
Что за сердце и душу берет.

Wed, 01 Jul 2009 06:56:36 GMT

Роман «Екатерина Великая» П.Н.Краснова отличается большим вниманием к Петру III, Ивану Антоновичу, Силинской, выдававшей себя за дочь Елизаветы Петровны и Разумовского. Подобный ход привёл к тому, что эпоха Екатерины II предстаёт перед читателем в очень интересном и оригинальном ракурсе.

Tue, 30 Jun 2009 13:46:37 GMT

Забытая Великая Отечественная.....

Fri, 26 Jun 2009 06:49:18 GMT

Перл дня: Эээээ... Большевики как раз собрали Россию, фактически расчленённую временным правительством и прочими беляками. Надеюсь не надо напоминать, кто создал СССР? По ссылке там много перлов.

Thu, 25 Jun 2009 09:31:59 GMT

Государственные образования периода Гражданской войны в России и становления СССР (1917—1924)

Thu, 25 Jun 2009 09:10:12 GMT

И ещё одна хохма: Ещё раз повторю - часть не может договариваться с целым, если только эта часть не считает себя этим целым.
Первая мировая закончилась только в ноябре 1918 года. За это время доброволтьцы с Красновым успели бы до Москвы прогуляться, благо что РККА была занята на Восточном фронте и вообще только формировалась.
Ленин предателем не был. Он был революционером. Предателями были Алексеев со своими гопниками и Краснов, продавшийся Вильгельму.
И про воображение не надо. Деникин публично пообещал физически уничтожить 6.000.000 человек.

Thu, 25 Jun 2009 09:06:54 GMT

Сегодня весьма повеселило утверждение Ни одна из областей, занятих антикоммунистическими силами, себя независимывм государством не объявляла, а объявляла себя часть России .

Mon, 22 Jun 2009 11:03:20 GMT

Вы нашей земли не считаете раем,
А краем пшеничным, чужим караваем.
Штыком вы отрезали лучшую треть.
Мы намертво знаем, за что умираем:
Мы землю родную у вас отбираем,
А вам — за ворованный хлеб — умереть.

Mon, 22 Jun 2009 10:59:26 GMT

Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.

Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.

Мне вон тому сказать необходимо:
"Иди сюда, и смерть промчится мимо".

Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, и кто умрет в плену,

И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем,

Mon, 22 Jun 2009 10:35:34 GMT

В нашу дверь постучался прикладом непрошеный гость.

Над Отчизной дыханье грозы пронеслось.

Слушай, Родина! В грозное время войны

Присягаю победой твои боевые сыны.

Каждым колосом наших колхозных полей,

Трубным гулом моторов и шелестом тополей,

Жизнью наших детей мы клянемся сегодня тебе –

Смять фашистскую гадину в грозной, суровой борьбе.

Mon, 22 Jun 2009 09:17:42 GMT

Об аварии на космодроме «Плесецк» 18 марта 1980 года

Fri, 05 Jun 2009 06:50:25 GMT

Да и вообще тема якобы «сепаратизма» не применима к Гражданской войне, т.к. государство большевиков абсолютно не тождественно Российской Империи, да и признано оно было далеко не сразу, поэтому удивляться тому, что на месте одного государства появилось множество других, не приходится. С таким же успехом в сепаратизме можно обвинять любое из государств, образовавшихся после развала Российской Империи.

Thu, 04 Jun 2009 08:00:16 GMT

В день отъезда Атамана П.Н.Краснова были получены со всех 4 фронтов телеграммы на его имя. Казаки требовали не покидать поста в грозную для Войска минуту. Но председатель Круга – кадет и думец Харламов – телеграмм этих Атаману не передал и Кругу о них не доложил. В миниатюре повторилась история с телеграммой генерала графа Ф.А.Келлера Государю, подло скрытой от него генералом Алексеевым. 6 февраля весь Новочеркасск вышел к поезду проводить своего Атамана. Атаману поднесли Адрес от Круга Черкасского Округа, который поспешили подписать и другие члены Большого Круга, а супруге Атамана Лидии Федоровне – прекрасный букет живых цветов.

Wed, 03 Jun 2009 08:49:59 GMT

Дело с "марьяжем" Государыни Екатерины Алексеевны, так неудачно начатое Григорием Орловым и решительно пресечённое Кириллом Разумовским и Алеханом, не заглохло. Переменился только жених. В близких к Императрице придворных кругах, где сильнее чувствовалась шаткость престола и где все, от высших чинов до придворных лакеев, боялись перемен и всяческой смуты, родилась мысль вызвать к жизни "арестанта номер один" из Шлиссельбургской крепости - Иоанна Антоновича, провозгласить его Императором и обвенчать с Императрицей Екатериной Алексеевной. Мысль дерзновенно смелая, но именно потому показавшаяся интересной. Столько лет заточения, тюрьмы, такой ужасный был отзыв об узнике Императора Петра Фёдоровича, - и этого человека, полусумасшедшего, венчать с прелестной красавицей Государыней, бывшей в расцвете своего лета, во всей славе победы и успеха...

Осторожно довели эту мысль до сведения Государыни, и она задумалась.

Конечно, она хотела, стремилась и, казалось, достигла: "царствовать одной". Иным престол российский она себе не представляла. Она знала и понимала, что нет такого человека, с кем могла бы она разделить этот престол и вести Россию к славе и благоденствию. И всё-таки сочла своим долгом серьёзно отнестись к этому своеобразному плану закрепить престол за нею. Чутким умом своим, своею душою, ставшей совершенно русскою, она понимала - как это было в русском духе! В народе, среди которого кое-где помнили малютку Иоанна Антоновича, говорили о нём всегда с жалостью и досадой на Императрицу Елизавету Петровну. Такая несправедливость!.. Государыня знала, что этот узник был пятном на совести Государыни Елизаветы Петровны, и вот освободить его, дать ему хорошую жизнь, вернуть его на принадлежащей ему престол - какая это была бы красивая жертва с её стороны. Какой подвиг!.. Как укрепило бы её влияние на народ!

Она решила сама, своими глазами убедиться в том, есть ли какая-нибудь возможность вернуть к настоящей жизни Иоанна Антоновича, и вот она отдаёт наисекретнейший приказ Никите Ивановичу Панину доставить узника с великою тайною в имение Мурзинку, подле Петербурга.

Два испытанных и верных офицера Ингерманландского пехотного полка, капитан Власьев и поручик Чекин, уже несколько лет состоящие при арестанте, должны привести с великим бережением в Мурзинку "безымянного колодника Григория".

Арестанта повезли сначала в лодке по Ладожскому озеру, устроив на ялике закрытую конуру, чтобы никто из гребцов не мог его видеть, а потом в наглухо закрытой кибитке тесными лесными просёлочными дорогами, по пескам и верескам, избегая больших сёл, повезли в Мурзинку.

Хмурым осенним днём - дождь то и дело косыми струями бил в окна - в простой наёмной карете парою лошадей Государыня вдвоём с Никитой Ивановичем Паниным поехала в Мурзинку. По плашкоутному мосту, где хлюпали доски и качались плоты на взволнованной Неве, перебрались на шведский берег и широким прибрежным трактом поскакали через сосновый лес.

Государыню провели на пустую дачу. Капитан Ингерманландского полка встретил её рапортом и провёл в большую в два окна комнату. Диван и кресла, круглый стол под скатертью, на столе ваза с увядающими пухлыми георгинами - вот и вся обстановка залы. За окнами сад, где мокрые ржавые рябины и берёза в золотых листьях роняли печальные капли дождя. В комнате было сумрачно, сыро, и казалась она нежилой, наскоро меблированной и устроенной только для этого свидания.

- Введите ко мне арестанта и оставьте меня одну с ним, - сказала тихим ровным голосом Государыня.
Панин вышел в прихожую, Государыня села в кресла спиною к свету, у окна. Капитан открыл дверь в глубине зала и строго сказал:
- Иди сюда!.. Да держи себя хорошо... Вишь, Государыня смотреть на тебя хочет.

И сейчас же из глубины дачи послышались несмелые, неровные, шаркающие шаги, в дверях показалась высокая, тонкая, нескладная фигура в длинном сером кафтане, суконных панталонах, чулках и башмаках. Вошёл человек лет двадцати, с худым, бескровным, бледным арестантскою бледностью лицом, с синяками под глазами и с покорно печальным, неосмысленным выражением узких серо-голубых глаз в красных опухших веках.

Он сделал несколько робких шагов и, не кланяясь, остановился против Государыни, расставив ноги. Он внимательно и строго смотрел на милое, красивое лицо, тонко оттенённое сероватым цветом ненастного дня, он не то видел его, не то нет. В глазах его то загорался, то потухал жёлтый огонь. Понимал он, кто сидела против него, сознавал всю прелесть и красоту молодого, прекрасного лица?.. Две долгих минуты прошло в тишине и молчании. Шумел ветер деревьями в саду, со звонам, бросал блестящие дождевые капли в стёкла окон. Императрица внимательно всматривалась в лицо арестанта. Её первый супруг был весьма нескладен и после оспы показался ей "монстром", в этом было нечто худше уродства - он был противен и жалок своим бледным лицом и растерянным видом.

Государыня прервала наконец молчание и спросила твёрдым и суровым голосом:
- Кто ты?.. За кого ты себя почитаешь?..

Арестант затрясся мелкою дрожью. Нижняя челюсть запрыгала, издавая невнятное мычание. Сильно заикаясь, арестант ответил:

- Я не т-то лицо, за к-ко-т-тор-рое меня п-поч-чит-тают. Т-тот п-принц д-давно во мне ум-мер... Есть д-два л-лица...

Он замолчал. Он дошёл до того места своих дум, представлений о себе, созданных долгими тюремными, одинокими ночами, где он сам терялся и не мог себе самому объяснить, как это выходило, что у него было два существования - одно живое, печальное, жуткое, арестантское, с грубыми людьми, которые его не понимают и не могут понять, и другое, давно умершее, пришедшее к нему отголосками каких-то смутных воспоминаний, рассказов, теплоты душевной, холи телесной, что-то совсем особое, будто и бывшее и в то же время такое, какого не могло быть в этой жизни. Всё это продумывал он по ночам и никогда до конца не мог продумать, сообразить, тем труднее было ему это изъяснить словами, которых и вообще-то он мало знал. Он замолчал, и Государыня поняла, что он уже ничего ей не скажет, хотя бы целый день так простоял против неё.

Она холодно посмотрела на него. То, что хотела она узнать, она узнала. Никакого Императора Иоанна VI Антоновича не было - был просто жалкий колодник, и всё стало просто и понятно для неё. Она встала с кресла, взглянула милостивым оком, так, как посмотрела бы на всякого другого колодника, и сказала:
- Чего бы ты хотел?.. Проси...
- Я б-бы хот-тел... Хот-тел... В-в-в м-м-монастырь.
Глаза Императрицы потемнели и стали холодными, строгими, беспощадными.
- Посмотрим, - сказала она и, повышая голос, добавила в комнату с запертой дверью: - Караульный офицер!.. Можешь отправлять арестанта!..

Дорогой, в карете, Государыня объясняла Никите Ивановичу, какую инструкцию он должен теперь же составить для содержания арестанта и с надёжным человеком отправить немедленно "секретной комиссии" из капитана Васильева и поручика Чекина в Шлиссельбург.

- Вы видели, - говорила Государыня по-французски, - c'est formidable! {Это чудовищно! (фр.)} Это просто невозможно. Вина сего не на мне... Но... венчаться?.. Сажать на престол такого человека? Он с_о_в_е_р_ш_е_н_н_о б_о_л_ь_н_о_й, и б_о_л_ь_н_о_й н_е_и_з_л_е_ч_и_м_о. C'est epouventable!.. {Это невероятно!.. (фр.)} Так напишите, и за своим подписом сегодня же отправьте в Шлиссельбург... Надо во всём идти до конца, а не блуждать в мечтах и пустяками и не отвлекаться от главного.

В секретной инструкции для содержания арестанта был такой пункт: "...ежели, паче чаяния, случится, чтобы кто пришёл с командою или один, хотя б то был и комендант или иной какой офицер, без именного, за собственноручным Её Императорского Величества подписанием повеления или без письменнаго от меня приказа, и захотел арестанта у вас взять, то онаго никому не отдавать и почитать всё то за подлог или неприятельскую руку. Буде ж так оная сильна будет рука, что опастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать. В случае же возможности, из насильствующих стараться ежели не всех, то хотя некоторых захватить и держать под крепким караулом и о том рапортовать ко мне немедленно через курьера скоропостижнаго..."

XII

В тот же вечер арестанта, закутав ему совершенно голову, чтобы никто и никак не мог разглядеть его лица, посадили в крытую кибитку и повезли лесами к Ладожскому озеру.

Шлюпка с тёмной конурой вошла в узкий крепостной канал, миновала крепостную башню, часовые окликнули и дали пропуск, и шлюпка причалила у каменных ступеней старинной шведской постройки. Арестанта высадили, сняли с головы платок, и узник увидел Божий свет. Бледный, осенний день, светло-голубое небо с длинными узкими облаками, каменный двор, невысокая серая каменная казарма. Шатающейся походкой человека, усталого долгим, неудобным сидением в кибитке и в лодке с протянутыми ногами, арестант прошёл по мокрым камням через двор и подошёл к высокой двери с аркой. Поручик Чекин открыл дверь. Несколько крутых ступеней поднимались к узкому короткому тёмному проходу, в конце которого была дверь с окошечком и вправо другая дверь в помещение караула.

Чекин засветил от фитиля в караулке сальную свечу в оловянном шандале и поставил её на большой грубый стол, сколоченный из неровных толстых досок. Жёлтое пламя свечи тускло и бедно осветило большую комнату с каменным плитным полом, с широкою белою печью, с постелью у стены и высокими ширмами, за которыми стояли кровати дежурных при арестанте офицеров. Единственное окно было замазано извёсткой и тускло светилось в глубине покоя. Сырой смрад остававшейся долгое время пустою и непроветренной комнаты встретил арестанта.

- Ну вот ты и опять дома, - сказал Чекин. - Садись... Отдыхай... Когда только ты нас совсем развяжешь?..

Гарнизонный солдат принёс корзину с вещами Власьева и Чекина и поставил её за ширмы. Было слышно, как у наружной двери разводящий ставил часового на пост.

Обед был хороший и обильный, из пяти блюд. К обеду подали бутылку вина, три бутылки полпива и квас. Такое довольствие было установлено для "безымянного колодника" ещё Императрицей Елизаветой Петровной. С арестантом за один стол сели Власьев и Чекин. Они мало обращали внимания на арестанта, молчали и иногда перекидывались пустыми, ничего не значащими словами.
- Солона что-то сегодня солонина, - скажет Власьев.
- Пей больше пива, - ответит Чекин.
- Да, Лука Матвеевич, вот и мы с тобой, ровно как арестанты, который год и безо всякой с нашей стороны вины.
- А на нём, Данила Петрович, нешто есть вина?..
- Про то никому ничего не известно, - вздохнул Власьев и молча стал цедить из глиняного кувшина в оловянную кружку холодное пенное пиво.

От замазанного окна так мало света, что и днём в высоком шандале горит свеча. Пахнет обедом, луком, пригорелым салом. На углу стола лежат одна на другой принятые для обеда в сторону книги в тяжёлых жёлтых телячьей кожи переплётах: Евангелие, Апостол, Минея, Пролог, Маргарита и толстая, растрёпанная, пожелтевшая пухлая Библия. Арестант косит глазом на книги и молчит. Он ждёт ночи, когда уйдут за ширмы его стражи и он останется один со своими странными, ему одному понятными и никогда до конца не додуманными мыслями.

В семь часов вечера подавали такое же обильное вечернее кушанье, к девяти часам прибрали посуду, стали собираться на ночь. Сквозь окно чуть слышно было, как барабанщик на "габвахте" у караула бил вечернюю "тапту". Потом мёртвая тишина наступила в крепости. Ещё возились некоторое время, укладываясь за ширмами, офицеры. Чекин скрёб ногтями волосатую грудь, и слышно было, как звенели медный крест и иконы на гайтане. Власьев сурово и наставительно прошептал:
- Нельзя так, Лука Матвеич, никак сего не можно. Присягу ведь принимали... По присяжной нашей должности молчать мы должны, вида ничему не показывать.

Чекин ничего не ответил, только глубоко и тяжело вздохнул.

Могильная, жуткая тишина сомкнулась над арестантом. В тазу с водой низкое пламя ночника металось, и от него на тёмном сводчатом потолке жёлтый круг ходил.

Арестант лежал на спине и с широко раскрытыми и ничего не видящими глазами слушал тишину. В эти ночные часы шла в нём какая-то неизъяснимо дивная работа мысли, и он вдруг становился действительно принцем. В углу поскреблась мышь и затихла, притаилась. Торопливою, деловитою побежкой прошмыгнула по полу крыса и скрылась в норе. Арестант вспомнил то, что видел так недавно и что было, несомненно, из его волшебного, преображённого существования. Только было это или опять только приснилось, чтобы навсегда исчезнуть, без возврата?.. Он куда-то ездил - это было несомненно. Он точно и сейчас ощущал мягкое колыхание лодки и точно прохладный шелест раздвигаемой вёслами воды. Он слышал топот конских ног и покряхтывание телеги, и у него и посейчас не перестали ныть ноги и руки и болеть спина от напряжённого неудобного положения в тёмной конурке. Он помнит смолистый лесной дух и ночлеги в тесных вонючих избах, где люто ели его клопы. Это было. Но была ли точно эта прекрасная женщина, которая сидела у окна спиною к свету и говорила так, как Императрица?.. И властный голос её в то же время звучал ему как удивительная, полная колдовских чар музыка. Сколько лет - да вот как пришёл в возраст - никогда ни одной женщины не видал, и снились они ему только в удивительных, несказанно прекрасных снах под утро. Снились такими, какими читал о них в Библии, смуглыми, тёмными, прекрасными и страшными. Та женщина, которую он видел, будто боялась его и хотела от него выпытать тайну его раздвоения, и ему так хотелось всё ей сказать, и он почему-то не посмел.

"Нас два... - думал он теперь, и всё так ясно казалось ему в могильной тишине тюрьмы. - Я - принц... Большой принц... Такой большой и страшный, что она его боится... Он вовсе не умер, тот принц, это я нарочно только сказал, пожалев её. Тот принц жуткий - его нельзя трогать. Я сказал ей, что я только Григорий... Я хочу в монастырь... Там всё-таки люди и там можно - власть?.. Митрополитом быть... А это власть!"

От мыслей перешёл к шёпоту и тихо сказал: "Власть..." Точно вдруг увидел то, что видел раз, давно, на крайнем севере и что навсегда поразило его. Старика в лиловой мантии в золоте и с жезлом. Шептал, восхищённо, вспоминая и путая слова: "Виждь, Господи, виноград сей... Благослови... И утверди... Его же насади десница... Твоя... Десница!.." И в душе невидимый прекрасный хор стройно пропел: "Исполла ети деспота!" Так это было хорошо! Сильно заворочался и громко сказал со страстью - "власть!..".
- Чего ты? - проворчал за ширмами Власьев, засветил свечу и вышел к арестанту.
Арестант закрыл глаза и притворился спящим.
- Духота какая, - сказал Власьев, поставил свечу на стол и прошёл в коридор, настежь раскрыв двери на двор.

Сырой, осенний воздух, пахнущий водою и прелым листом, потянул со двора. И там была всё та же томительная тишина. Точно время остановилось - такой покой был кругом.

Вдруг и так неожиданно, что сердце у арестанта мучительно забилось и мурашки побежали по телу, часы на колокольне пробили три удара, и сейчас же раздались тяжёлые мерные шаги. Звякнуло точно совсем подле ружьё, и кто-то осипшим голосом спросил:
- Что пришёл?..
Другой голос ответил как-то успокоительно:
- Тебя с часов сменить.
- Что приказ?..
- Не спать, не дремать, господам офицерам честь отдавать.
- Что под сдачей?..
- Тулуп, да кеньги, да ещё колодник безымянный.
- Какова обязанность?..
- Колодника никуда не выпускать и к нему никого не допускать, ниже не показывать его никому сквозь окончину или иным образом.
Голоса людей, которых арестант никогда не видел и видеть не мог, казались не людскими, не здешними, страшными и роковыми.
Брякнули, зазвенев кольцами медных антабок, мушкеты. Чей-то страшный голос скомандовал:
- Смена, ступай!
"Tax, тах", - застучали тяжёлые шаги по камням, задвоились эхом и замолкли, умерли, ушли в то же небытие, откуда пришли. Хлопнула дверь, другая, Власьев вошёл в камеру и, позабыв о свече, прошёл за ширмы. Деревянная кровать под ним заскрипела, и опять - тишина...
Время замерло...

Арестант медленно и осторожно поднимается с постели, ловкими кошачьими, неслышными, крадущимися движениями достаёт Библию и сейчас же отыскивает в ней то место; что так сладостно мучает его по ночам.
"О как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая"...
Сегодня слова эти полны особого смысла. Он видел ту, про кого так написано. Про неё сказали - Государыня!.. Именно, точно: "дщерь именитая"... Он видел её, теперь он наверное знает, что видел, что говорил с нею... Зачем стеснялся?.. Ей бы надо было сказать всё то, что тут написано и что давно он выучил наизусть.

"Округление бёдер твоих, как ожерелье, дело рук искуснаго художника. Живот твой круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино, чрево твоё - ворох пшеницы, обставленный лилиями, два сосца твои, как два козлёнка, двойни серны, шея твоя, как столп слоновой кости, глаза твои озёрки Есевонския"...

Он тихо гасит свечу и ложится в постель. Сладостный ток бежит по телу, кружится голова, смыкаются глаза, и видения окружают его. То, другое "я" просыпается теперь, и уже нет больше жалкого, забитого колодника Григория.

- Чего ты там ёрзаешь и пыхтишь, как на чертовке словно ездишь, опять за прежние шалости принимаешься!..
Грубый голос из-за перегородки будит арестанта.
Мутный свет утра через белое окно пробивается. На потолке всё так же однообразно и уныло ползает отсвет пламени ночника. Из-за ширмы выходит Чекин, кафтан накинут на опашь на плечи, в зубах трубка сипит и вспыхивает красным огнём. Он потягивается, подтягивает рукою штаны и выходит в коридор.

Арестант поднимается с постели. Он вдевает худые ноги в туфли и встаёт, опираясь на стол. Маленькая голова на очень тонкой шее гордо поднята, широкий лоб низко спускается к словно детскому лицу, смыкаемому острым подбородком с клочьями давно не бритой рыжеватой бороды. В серых глазах горит злобный огонь. Он вовсе не арестант - он принц, тот принц, про которого говорят, что он умер, но который никогда в нём не умирал. Он резко и сердито кричит:
- Данила Петрович!.. Данила!.. Данила!..
Из-за ширмы появляется заспанная фигура в халате капитана Власьева, и в то же время в коридор с зажжённой свечой возвращается Чекин.
- Ну чего ты орёшь, скажи на милость? - грубо говорит Власьев.
- Ч-то это?! Ч-то э-э-это? - со слезами негодования на глазах, сильно заикаясь, говорит арестант. - Э-э-эт-тот человек на меня к-к-крич-чал... К-к-как он с-смее-т!..
- Он услышал, что ты не спишь, когда все добрые люди спят... Сколько раз я тебе сказывал, тебе надо быть кротким... Смириться тебе надобно... Гляди - ночь ещё, а ты шебаршишь тут... Всех переполошил... Ложись спать.
- Еретик, - сердито рычит арестант и смотрит в упор на Чекина. Потом обращается опять к Власьеву, в его глазах горит огонь, в голосе власть - Ты знаешь!.. Ты того... Уйми ты мне его... Чтобы он меня вовсе оставил... А то!.. Ты з-з-знаешь!.. Я ведь и могу...
Чекин подступает к арестанту:
- Ну что я тебе сделал?.. Ну скажи толком, в чём я перед тобою виноват оказался? Зря жалуешься, сам не знаешь на что.
- Он меня портит.
- Э, пошёл!.. Опять за свою дурость. Ну, скажи, пожалуй, чем я тебя портить могу?..
- Данила Петрович, как зачну засыпать, а он тотчас зашепчет, зашепчет... Станет дуть на меня... Изо рта огонь и дым... Смрад идёт... Н-не м-могу я...
- Э, дурной!.. Это, Данила Петрович, он на меня серчает через то, что я иной раз табаком при нём балуюсь.
- Ты его, Данила Петрович, у-уйми... А то хуже чего не было бы... Уйми ты его мне... А т-то я е-его б-бить как зачну...
- Ну это мы посмотрим... Какая персона!.. Подумаешь... Арестант.
- Не смеешь ты, с-свинья, так г-говорить.
- Сам видишь, Данила Петрович... Нешто я что делаю. Сам заводит.
- Ну, оставь его... Охота ночью шум поднимать.
- Да кто он у нас такой?.. Арестант... Плюнуть, так и слюней жалко.
- А, так!.. Ты так с-смеешь говорить!.. Я кто?! Я здешней империи п-п-принц... Я г-г-государь ваш.
- Ну что ты вздор городишь, - строго сказал Власьев, - откуда ты такое слыхал?..
- О-о-от р-родителей.
Лютой, неистовой злобой горят глаза арестанта, он сжимает кулаки, выскакивает в одном нижнем белье из-за кровати и бросается на Чекина. Тот спокойно отводит поднятые на него руки и так кидает арестанта, что тот падает на постель.
- Господи, - захлёбываясь слезами, кричит арестант, - Господи, да что же это такое делается?.. А будь ты проклят!.. Проклят!.. Последний офицеришка меня толкает!.. Господи... В монахи!.. В монастырь меня скорее... В монастырь!..
- В монасты-ырь, - насмешливо тянет Чекин. - В монастырь?.. Кем ты там, дурной, будешь?..
- Ангельский чин приму... Мит-троп-политом стану.
- Ты?.. Митрополитом?.. Загнул, братец!.. Смеху подобно... Ты имени-то своего подписать не можешь, понеже и имени своего не знаешь... Туда же - митрополитом?..
- Нет, я знаю... Я всё знаю...
- Ты?..
- Да, з-знаю. Я поболее твоего знаю... В миру - Гавриил... В монастыре буду - Гервасий... Но сие всё не так... И сие неправда. Да где тебе!.. Т-теб-бе не понять!
- То-то ты хорошо понял.
- Я... Я знаю... Вот смотри, - арестант показал на свои ноги и руки, на грудь, - сие тело... Тело... Да, может статься, и точно арестантово тело, понеже вы его караулите... А сие, - с хитрой и довольной улыбкой арестант показал на голову, - с-сие - п-п-принц Иоанн, назначенный Император российский!..

Серые глаза синеют, яснеют, угрюмое, печальное лицо освещается улыбкой и на мгновение становится почти красивым. Власьев пристально смотрит прямо в глаза арестанта и говорит ему мягко и настойчиво:
- Ничего в твоих коловратных словах понять, ниже уразуметь нельзя. Ну что ты болтаешь?.. Бред один... Ложись и спи... Пойдём, Лука, что нам с ним о глупостях говорить.
Офицеры ушли за ширму Арестант как стоял у стола, так и остался стоять.
Каждый день одно и то же - и так годы назад и сколько ещё страшных, томительных, скучных, беспросветных лет впереди. Сказывали - до самой смерти... Арестант думал о солнце, которого так давно не видел, что забыл, какое оно... Кажется, жёлтое... Горит, греет, светит, жжёт... Солнце... И травы есть, деревья, луга... Он слышал, читал в Библии... Когда-то видал... Когда - он позабыл сам об этом... Когда был маленьким... Когда вчера Власьев выходил и открыл дверь в коридор, ветер принёс жёлтый, сухой листок, значит, осень уже... Было, значит, лето и прошло. Он не видал его. Ест, пьёт, а толку что... Только резь в животе.
Опять стали путаться и мешаться мысли. Ночная ясность в них стала
пропадать... Свеча нагорала фитилём. Раскрытая Библия напоминала о чём-то... О невиданной женщине... О женщине воображаемой, дивно прекрасной... Зачем воображаемой?.. Он же недавно видал прекрасные глаза. Озерки Есевонские...

Арестант закрыл Библию, тяжело опустился на постель, руки положил на стол, голову склонил на руки и забылся в странном оцепенении.
П.Н.Краснов «Екатерина Великая»